Внутренний рисунок

Повесть

В марте Илья неожиданно почувствовал наступление весны. Он шел к автобусной остановке через сквер, каких уже мало осталось в городе; лишь кое-где, пробиваясь сквозь ледяную корку, одичало торчали голые кусты, а вокруг ширились свободные площадки, на которых летом разбивали цветники.

В одном месте, недалеко от асфальтовой дорожки, снег сошел, высвободив маленькую лужайку такой сухой желтой травы, будто она и не знала снега и не мокла. Единственное, что напоминало о зимнем забытье-это то, как она была примята: безжалостно вдавлена в землю, проутюжена.

Илья присел на корточки, разворошил рукой жесткую старую траву - и на душе стало легче. Повинуясь желанию освободиться от чего-то, он стащил с головы тяжелую, душную шапку из волчьего меха и разворошил слежавшиеся волосы так же, как перед тем --траву...

День был одним из тех свежих и влажных, когда о солнце забыто, небо притухшее, и во всем чувствуется нежная болезненность, которая необъяснима и которая ощущается только ранней весной...

Прозрачная кожица березы, розовая и трепетная, шелушилась, будто на ране, что и заживает уже и еще болит: Ноздреватый снег загрязнился, раньше чистый литой полог его стал тонким, редким, и земля просачивалась сквозь него черными глянцевыми родниками. Илья смотрел на них, и ему казалось, что они бьют из тех самых глубин, где происходит сейчас удивительная работа оживления, где по неведомым тоннелям, через крутые сплетения корней, по соцветиям каменных и растительных жил текут горячие соки обновления...

Илья неожиданно ярко вспомнил мультфильм.

Потешные гномы в разноцветных колпачках суетливо будят друг друга, и начинается спорая, ладная работа. Они рубят дрова, растапливают огромные печи, нагревают котлы: простыми древними способами добывают тепло глубоко под землей, в своих потаенных жилищах. Гномы варят в котлах зеленый, синий, красный соки - и они бьют вверх острыми фонтанчиками, за секунду раскрашивая траву, небо, листья, ручьи.

Илья редко вспоминал даже обычные длинные фильмы, а этот "мультик" вспыхнул в памяти от удивительного сцепления мыслей: трава раздавлена, но теперь оживет - снег уходит - черные роднички - там, глубоко, кипит своя работа...

Лет двенадцать назад Илья водил на этот фильм детей: своего Серегу, тогда первоклашку еще, и Пашкину Вику - ей лет десять было. Илья вдруг почувствовал непонятное беспокойство, словно что-то не так, а что именно "не так" - не возьмешься объяснить. Он напрягал память, надеясь вспомнить (неизвестно-что и неизвестно-зачем) и успокоиться.

Вика тогда очень радовалась, и сейчас он живо воспроизвел самую суть ее радости: как приятно ходить и бегать по земле, внутри которой гномы теплят печи, варят соки. Он и сам тогда поддался этому сказочному объяснению весны: не то чтобы поглупел или подладился к детям, а просто ему стало хорошо... Он вспомнил все это, даже то давнее свое состояние, но не успокоился, ведь что-то по-прежнему было не так... Он напрягся и объяснил себе: Вика, сонная, вечно недовольная, не могла радоваться гномам, их работе. И теперь Илья наконец вспомнил... Вспомнил, будто последний раз тронул деталь резцом и - начисто...

Вики там не было - была Леля, Лелька... Приемная дочь Павла, у которой потом нашлась ее родная мать. Это случилось давно, и казалось, Илья напрочь забыл все... Почему же сейчас ему так радостно было вспомнить, словно где-то в душе выплыл теплый островок, весь в сиянии...

Лет десять - двенадцать назад все было как-то по-другому... Он возил детей: и Лельку, и Вику, и Серегу-в Звонцы, хорошее село, что километрах в пятидесяти от города, к маме Зине, женщине, которая воспитала его и Павла.

Звонцы! Хоть не говори вслух, скажешь - колокольцы звенят, а какие - кто их знает, важно - звенят...

Около маминого дома палисадника нет- только чисто выметенная серая площадка, припорошенная мягкой, как пух крошечных утят, пылью. Но возле последних двух окон, что выходят на дорогу, сплетаются густые заросли малинника, огороженные реденьким трухлявым забором. По этому малиннику любили лазить Ссрега и Лелька.

Раз как-то, июльской ночью, пронзительно завизжала Вика, спавшая в горнице. Она показывала на окна и, всхлипывая, бормотала распухшими, будто разбитыми губами: "Воры".

В малиннике расцветали оранжевые вспышки фонаря. "А у нас и взять-то нечего", - бесстрастно, но с заметным сочувствием к ворам, сказала мама Зина, а Илья все же захватил на погребе бадик - тяжелый железный посох.

В зарослях малины, прокладывая себе путь, копошились Серега и Лелька. Илья поежился от густой ночной прохлады и спросил громким шепотом, покрывая им всю округу:

- Вы чего: поесть, что ль, захотели?

Он и сам иногда просыпался ночью, чтоб доесть не доеденное днем, но в малинник, в колючки, не лез, а брал на столе в сенях банку со смальцем, намазывал большой ломоть, себя не обижал.

Он зажег в сенях свет, нарезал хлеба, спросил их, сопевших:

- В погреб за молоком слазить, что ль?

- Не надо, мы есть не хотим, - тихо сказала Лелька, подняв на него глаза. Головы не поднимала, и поэтому темные глаза только на миг вынырнули из-под стожка серых растрепанных полос.

- А чего ж за малиной полезли? Ночью?

- Так интереснее.

-А-а... "Учителя" забыли - вот оно какое дело!

Старый солдатский ремень по прозвищу "учитель" висел здесь же, в сенях, над погребом. Илья, конечно, даже не снял его в тот раз, только попугал их для порядка...

Захваченный воспоминаниями, на какое-то время устранившись от жизни свежего весеннего дня, Илья машинально дошел до остановки и ждал своего автобуса, чтоб съездить на завод и договориться об отгулах.

Он влез в переполненный автобус и как бы утратил свою волю: крепкие тела проталкивали его, и это по их безмолвному указанию Илья в конце концов очутился в маленьком закутке между дверью и билетным автоматом.

- Из жизни все что-то уходит, - тихо, с придыханием, сказали около его уха. - В юности и я рисовала, после школы перестала... Был голос, говорили: красивый, пела, а потом и петь перестала - да и голос вроде бы пропал:

- Удивительно, - откликнулись рядом нежно, почти по-детски. - Не представляю себе, как это я брошу рисовать...

- А ты и не бросай... Никогда...

Илья повернул голову.

Это говорила женщина с зелеными н вытянутыми, как листья ивы, глазами. Ее слушала девушка с тихим и долгим взглядом и с тонкой, будто прозрачной, кожей. Оттого что Илья был крепко прижат к ним, оттого, что лицо его находилось в пугающей близости к ивовым глазам и к белой, пахнущей цветами коже, их шепот с придыханием, пусть в самой малой мере, относился и к нему, заставлял думать о том же, что беспокоило их.

- Ты потом убедишься, сколько всего уходит из человека за жизнь. И надо иметь силы, чтобы удержать это в себе...

Илье вдруг стало горько от таких слов, как будто это ему сказали, что из него за жизнь многое утекло, ушло, что у него не хватило сил удержать. Что именно он должен был удерживать - Илья не мог бы ответить, но щемяще-светлая грусть захлестнула его, будто сердце понимало и помнило

больше....

На заводе он договорился об отгулах. Подошел к своему любимцу Витюшке Никитину, которого учил токарному ремеслу и станок которого стоял теперь напротив. Было время, Витюшка мельтешил около станка, как возле необъезженного жеребца. Теперь он токарил спокойно, споро: быстро подбирал режим, верно затачивал резец - стружка плыла.

Илье вдруг стало обидно. Слишком часто он оказывался теперь как бы ни к чему: и когда входил в комнату к Сереге, а тот все шил да шил за своей машинкой тугие джинсы, и когда стоял на кухне "в гостях" у Татьяны - а та молча глядела в кастрюлю, суп варила, и даже теперь - около Витюшки... Парень вроде и кивнул приветливо (сам - бойкий, кудри-той же стружкой), и улыбнулся, а Илье все равно загорелось доказать и старшинство, и мудрость.

Он щелкнул по острым краям неудачной заготовки и пробурчал:

- Ты, Витьк, передай литейщикам, что дождутся они от меня... гостинцев!

Еще раз недовольно глянул на заготовки и пошел, стараясь ступать твердо и валко, хотя раньше никогда не обращал внимания на походку.

***