Серебряный шмель

Музыкальный лубок

- Ты привез с собой небо Италии? - спрашивала летом 1883 года Софья Михайловна Андреева своего сына, воротившегося из странствий дальних.

- Я оставил его итальянцам,-ответствовал двадцатидвухлетний Василий, и в словах этих - спокойных, отказных - матери почудилась слабинка характера.

Они сидели на веранде своего большого дома в селе Марьине Бежецкого уезда Тверской губернии. На круглом столе, покрытом хрустящей белой скатертью, лаково сияли пирожки с крольчатиной, с капустой, с грибами, со смородиной, с малиной - нянины "приветы" своему "цыплочку". Софья Михайловна ухитрялась не смотреть на Василия, зная, что взгляд у нее пытлив. Приехал худым, острым каким-то... До нее доходили вести о вольном и веселом его заграничном житье. Выспросить разве? Смотрит куда-то - на куст смородины?-отрешенно, рассеянно... Хорошо, пусть обвыкнет среди домашнего, забытого. Софья Михайловна встала и быстро - словно промелькнула - вышла с веранды.

Над кустом смородины завис серебряный шмель. Сонное белесое марево раскачивало буйный куст, и что-то тихонько позванивало: самый ли куст? Или шмель? Или сияющий от жары воздух?.. И будто бы все-таки от него, от серебряного шмеля, тонкой радужной паутинкой потянулась к Василию мелодия. И даже не потянулась, нет - полетела прерывисто, словно паутину что-то подгоняло: взблеснет радужная нить на солнце, прозвенит - и затихнет, а потом - опять, и так непонятно прозвенит, и томительно и странно...

Или этот струнный напев "повержился" ему, как любит сказать няня?.. Василий почувствовал беспокойство. Нужно поймать и шмеля этого, и паутину - и покончить с наваждением.

Он вскочил, а звуки вдруг подплыли к нему сами, со стороны флигеля. Но теперь это были уже не робкие звоны - сочная задорная мелодия плясовой хозяйничала во дворе, приказывая всем свое... По двору шла высокая сильная работница. В другое время капле бы не выскользнуть из ее обычно недвижных ведер, а сейчас ведра заскользили в лад с ритмом, заскользили сами по себе, а уж работница вслед за ними начала притоптывать, готовая пуститься в пляс.

Василий спешил к флигелю, подстраиваясь под ритм буйной мелодии-приплясывая па ходу. Плясовая хозяйничала во дворе!

На крыльце флигеля сидел землекоп Антип. Подрагивая своим крупным телом, он старался-радел над каким-то струнным инструментом, похожим на маленький челн. Неистово служа сейчас плясовой, игрец не заметил барина.

- Да как же это ты, Антип?-закричал Василий так, будто стряслось непоправимое.-Да на чем это ты?

- На ей! На балалайке! -лихо, в такт своей игре, отвечал землекоп.

- Как-на балалайке?!-не мог не кричать Василий.-Да ведь и нет ее: сгорела два века назад! Сожгли ее-"сосуд бесовский"!..

Наигрывая тише, Антип усмехнулся - и две золотые искры задрожали в темных глазах.

- Э-э, много нас жгли, барин: и самих жгли, и дух нашенский, да не выжгли!

- Но я тоже так хочу! - запросил Василий у своего работника то ли стойкости духа, то ли науки игры на балалайке.

- Да ты и мальцом был шустрым, занозистым, что сушняк - враз загоришься,-припомнил Антип.

- Так давай, давай ее сюда! - потребовал Василий маленький звучный челн из рук игреца, еще не зная, как далеко ему плыть на этом челне, но уже чувствуя в душе сладкое томление открытия :

Но Антип не поддался, а задразнил барина. Приподнявшись с крыльца, землекоп начал передергивать плечами и хрипло напевать, легко касаясь струн тяжелыми пальцами:

Пойду я во горенку, сяду я на лавочку,

Возьму балалаечку.

Стану я играти - песни распевати.

Василий вырвал балалайку из его рук, еще чуть- и струны бы убил. Рывком сел на крыльцо. Захватил в охапку ладони гриф, а длинными чуткими пальцами правой руки потревожил струны, зная: если землеко-повы заскорузлые дубки выдавливают из этих струн влекущие мелодии, то его тонкие, изощренные в технике игры на фортепиано персты извлекут из них звуки дивные... Но не только дивных - даже Антиповых приятных звуков как не бывало. Струны змеились и шипели. Одна вдруг прокукарекала. Василий зашелся от злобы, силясь подчинить их.

-Ровно козел - траву щиплешь,-буркнул Антип и обтер сразу вспотевшее лицо рукавом рубахи.- А энто - душа... Душу-то рвать...

- Да не рву я! - взвился Василий, ругнувшись про себя: "Вот тебе и дивные персты! Вот тебе и италианские музыкальные профессоры!"

- Рвешь!-грубо одернул Антип.-Не замай!

Василий пристукнул кулаком по березовому кузову балалайки, с обидой подумав: "Профессором-то посильнее италиаиских - Антипка выходит! Антипка с темными пальцами-дубками!"

- Не серчай, барин,- пожалел его землекоп.

- А ты давай помедленнее,-тоном нерадивого гимназиста, занимающегося с первым учеником, пробурчал Василий.

- Да я уж и так ровно воз в гору тащу. Ну гляди-гляди...

Маленький сладкозвучный челн плыл по волнам звонкой мелодии в Антиповых руках и сразу, рывком, садился на мель, скрежетал и кряхтел в руках Васильевых. Землекоп тягуче поглядел вдаль - и золотистые искры утонули в его глазах.

- Эйх, заступник усерднай! Не выйдет у тебя, барин Василий Васильевич: Не дойтить тебе, выходит, до мужицкой музыки.

- А вот и дойтить,- Василий жадно схватился за челн.- Глупости, Антип! Я учился музыке у профессоров, понимаешь ты? Я играл на скрипке, на роялях! Я в Италии учился!

- Как жа, сказывали, барин, как вы в тех Италиях... Охо-хо, заступник усерднай!..

- Бог с тобой! -отмахнулся Василий, фыркнув.- Это я поначалу... покуролесил там, а потом... Ну как бы это тебе... Я учился искусствам, Антип!

Тут землекоп начал кивать головой так, как умеют кивать лишь сметливые глубинные мужики: если издали смотреть - вроде бы соглашаются, а глянь вблизи-и поймешь: свое на уме придерживает и сейчас не смолчит.

- Учись не учись - тута нутрем нужно брать, барин...

- Ну давай еще! Играй - я присмотрюсь, - пообещал больше самому себе, чем Антипу, Василий.

***